"Государство как миротворец и новый Левиафан"
Разговор о кризисе власти всегда упирается в тему легитимности.
Новая Россия почти за четверть века успела протестировать едва ли не все известные из истории и науки формы легитимации:
раздельно или внахлёст, с разными акцентами, но всегда с плохим результатом.
Будто решили всё второпях попробовать, какое-то время попользовались,
а в итоге всё испортили.
В этом ряду функция государства как верховного миротворца занимает видное место.
Образ лихих 90-х в путинской идеологии отрабатывает одновременно и тактическое,и стратегическое задание.
Вроде ясно: был бардак с огнестрелом — пришёл человек и навёл порядок.
Но это и целая философия, хотя и не всегда осмысленная.
У Гоббса государство возникает как инстанция, впервые усмиряющая беспредел «войны всех против всех».
У нас то же и даже более того:
власть не просто напоминает, зачем она вообще нужна и почему в стране не обойтись без железной руки, осаживающей горячие головы.
Возникает образ перворождения государства именно «национальным лидером» и именно в этот момент — в нулевые, с выходом из первобытной дикости усмирением либерального хаоса.
Получается, тут не просто «приняли меры», а почитай что на ровном месте создали государство, как Пётр столицу на болоте.
Это скользкий в этическом отношении момент.
Лояльность по отношению к Ельцину формально соблюдена:
лично его не трогают.
Но эти «идеологи» просто не умеют на позитиве приподнять клиента,
не завалив его предшественника, даже если тот выкормил тебя с руки и за руку же вывел в люди, по сути ни за что подарив главное сиденье страны.
Замалчивается, что «беспредел 90-х» начал входить в берега ещё при позднем Ельцине.
Просто спецпропаганда на голубом глазу распиарила то, что не догадались или не успели распиарить при Ельцине, когда о работе над образом вообще толком не думали.
Однако для справедливости вовсе не нужно приукрашивать ельцинское время — достаточно разобраться с тем, что сделал наследник, на что он претендовал и что вышло.
Большая власть и большие деньги.
Диффузная война в стиле «убийство драке не помеха» была, но её сдерживало в тех же рамках и ельцинское государство.
А дальше вопрос полноты и достоверности информации, её открытости,
работы СМИ.
Телевизор и сейчас закармливает население кошмарами, порой просто инфернальными, однако считается, что всё это не дух времени, как раньше, а чёрные пятна на розовом и, простите, голубом, на фоне которого Он весь в белом.
Эта расчленёнка таинственной силой отделена от «невинного» образа правления и идёт как новостной документальный довесок к криминальным сериалам (когда-то стрельбу из танков по БД с таким же живым интересом наблюдали дамы с колясками).
Есть подозрение, что, если сейчас прилюдно вскрыть преступления путинского периода, связанные с переделом всего, 90-е покажутся тихой гаванью любви и согласия.
Путин совершил другое:
он сделал приватизированное государство инструментом передела.
Он сам стал участником этой войны, одной из её сторон, интенсифицировав её по максимуму, но скрытно.
И победил, но не войну, а своих противников в ней как в экономике, так и в политике.
При Ельцине большие деньги вмешивались в большую политику —
Путин с этим не покончил, а лишь оставил это право за собой, и только за собой.
Путин обеспечил «мир», но оригинальным способом:
он загнал дерущихся бульдогов под ковёр и там одних передушил, других запугал до диареи.
В итоге славной победы образовалась единовременная добыча и регулярная дань.
Это позволило купить избранные силовые структуры, политический класс, творческую интеллигенцию, а в итоге и народ, впервые за долгое время вспомнивший вкус минимальных гарантий, «растущих потребностей» и подарков от власти на средства из народного же кармана.
Однако возможен и другой взгляд.
Можно считать, что ресурс сырьевого экспорта до этого времени, а именно на момент захвата, вовсе не принадлежал никому.
После распада СССР страна на какой-то момент сжалась не до границ РФ,
а до условной точки небытия — и тут же начала форсированный бросок внутренней колонизации, о которой проникновенно писали такие мыслители,
как Сергей Соловьев, Василий Ключевский и вот сейчас — Александр Эткинд.
В этой логике люди, захватившие ресурсы сырьевых продаж, искренне считают, что они не отбирали чужое и общее, а просто подобрали то, что валялось, почти как болтавшуюся под ногами власть.
Большие деньги всегда хотят большой власти.
Путин решил доказать, что это неправильно:
лучше, когда большая власть хочет больших денег.
Но поскольку от электората здесь всё ещё что-то, и даже многое, зависит,
это красочное полотно легко выворачивается наизнанку.
Эта власть захватила страну, как Чечню:
победитель платит дань побеждённому.
Так же и с оккупированной страной:
если не платить побеждённому народу дань,
«победителя» быстро вынесут из Кремля, хорошо, если не вперёд ногами.
Такое умиротворение бывает стабильным только на кладбище.
В живом обществе оно рано или поздно вызывает протест, которому государство-Левиафан объявляет войну на поражение с неизбежным возвратом к нестабильности и росту конфликтов.
"Миротворчество, переходящее в войну".
Если же анализировать переход экономики в политику, то миротворческая миссия такого государства предстаёт ещё более спорной, если не провальной.
В политике есть две стратегии:
процедурно договариваться — или уничтожать врагов в соответствии с заветами Карла Шмитта, которому идейное окормление нацизма не помешало остаться одним из глубочайших политических мыслителей века.
Но тогда надо говорить не «скрепы», а «фаши», провозглашать принцип
«там, где есть полиция, не остаётся политики» и идти до конца, помня, сколь много в этой философии значит слово «смерть».
Однако тут не получается идти не то что до конца, но даже за известные пределы.
Хочется власть употребить по-настоящему, но именно тут тебя нетерпеливо поджидает кровожадная оппозиция (кстати, тоже вся в белом), которой для полноты счастья не хватает сакральной жертвы.
Поэтому тему смерти приходится вводить через систему экспорт — импорт:
одни кричат, что пиндосы опять убили нашего маленького,
другие — что антимагнитский акт обрекает на смерть десятки детей, которых здесь точно не вылечат.
В этой войне уже есть жертвы, пока символические.
Строго говоря, война была объявлена на Поклонной.
До этого люди выходили поговорить о том, что возмущает.
Их было отнесли к категории «лучших» (Владислав Сурков), но тут же переписали в стан врагов, причём даже не лично кого-то и даже не режима,
а именно страны.
Риторика войны продолжилась и на президентских выборах.
Главные слова на Манежной со слезами на глазах: «Мы победили!»
Было не очень понятно, кто это «мы» и кто эти побеждённые:
конкурентов выбили задолго до.
Однако это был вздох человека, который только что избежал Ватерлоо и обеспечил себе что-то вроде Бородина (спасибо, что живой).
Осталось превратить протест в род иноземного нашествия, у которого в мыслях только и есть, что раскачать страну и поджечь лодку.
Развязав гражданскую войну (пока холодную), её теперь пытаются представить как национально-освободительную.
Агентов уже ловят.
Но главное в этом милитаризме, пожалуй, другое: власть не только воюет на выживание в большой политике, но и разжигает множество мелких фронтов, стравливая группы и страты, подзуживая и поощряя наиболее конфликтных и агрессивных.
Состояние войны пытаются сделать всеобщим, пропитать ею все поры социального организма, все моменты его нормальной жизнедеятельности.
Сейчас модно видеть в этом отвлекающий маневр:
в пыли общей свалки не видны куда более серьёзные дела.
Однако эта конспирология не должна отвлекать от «рисков настроения»:
сначала раскалываются умы — потом начинают раскалывать головы.
Гоббс сравнил государство с Левиафаном.
Надо помнить библейский образ чудовища:
«И перед ним бежит ужас <...> Сердце его твердо, как камень, и жёстко, как нижний жернов <...> Он царь над всеми сынами гордости» (Иов 40:20. 41:26).
В нашем случае впереди зверя бежит не ужас, а заливистый хохот пополам с отвращением.
Это и обнадёживает.
Автор — руководитель Центра исследований идеологических процессов Института философии РАН.
Источник
